Николай Луганский: «В музыке невозможно сказать, где ты выиграл, а где проиграл»

02 мая 2018 /
  1. Интервью
Николай Луганский: «В музыке невозможно сказать, где ты выиграл, а где проиграл» — Мальтийский вестник

145-летию со дня рождения Сергея Рахманинова посвящен специальный концерт Международного Мальтийского музыкального фестиваля, романтическим героем которого станет Николай Луганский — пианист почти невероятный в предлагаемых нынешней Вселенной обстоятельствах.

Мастер большого концертного стиля, он играет столь утонченно, сколь остроумно; столь элегантно, сколь эмоционально; столь объемно, сколь мудро. Остается лишь дивиться тому, сколько неожиданного открывается вам по ходу игры, и какой удивительный сюжет выстраивается.

Николай Луганский: «В музыке невозможно сказать, где ты выиграл, а где проиграл»Пожалуй, узнаваемость Луганского — в мрачной поэтике высокой пробы. Здесь же — шарм безупречной романтики, отстраненность и надмирность, изысканность и аристократизм, сложная легкость и неэлементарность. Он — из того самого неевклидова пространства, когда важнее не что играют, а кто. Даже время с этим согласится.

На МММФ Николай Луганский исполнит рахманиновскую «Рапсодию на тему Паганини», которая в его исполнении оказывается самой мучительной и самой прекрасной музыкой на свете; не обязательно же всюду выискивать черного человека, можно просто раствориться в красоте.

— Николай, с Рахманиновым ведь такая история особая — из-за того, что сохранились записи его собственных выступлений… Когда вы прикасаетесь пальцами к чьей-то музыке, вам хочется почувствовать композиторскую мысль. А тут даже чувствовать не надо — можно просто послушать и уловить. Как же тогда «своя игра»?

— Честно говоря, я тут никогда не видел особой проблемы. Поскольку музыкальное произведение существует в разных проявлениях — и в нотном виде, и в записях, и в концертном исполнении, а самое главное — оно существует само по себе. Оно живое, оно и то же самое, и немножко другое сейчас, через пятьдесят лет, сто лет назад. Я слушаю рахманиновские записи и получаю огромное наслаждение художественное, но никоим образом не в качестве инструкции. В качестве работы для меня существует его нотный текст. То есть, наверное, это как-то подсознательно воздействует, но сознательно — точно нет.

Соглашусь, что Рахманинов как пианист выше почти всех, кто жил в двадцатом веке. Я думаю, он чисто внешне повлиял и на Микеланджели, и на Плетнева, и в особенности, по темпам, на Золтана Кочиша (был такой великий венгерский пианист, который, к сожалению, ушел от нас в прошлом году). Я обожаю рахманиновские записи, и в качестве дирижера тоже, но не думаю, что это как-то влияет на мою игру.

— Тем не менее, ваше исполнение произведений Рахманинова считается эталонным — так пишут все и всюду. Но если вдуматься, что такое эталон?

— Фауст, кажется, говорил: «ведь я так высоко не ставлю слова, чтоб думать, что оно всему основа». Ну, пишут и пишут… если люди хотели сказать что-то доброе про меня, спасибо, мне очень приятно. Но серьезно это обсуждать… Вот если вы спросите, в чьем исполнении я обожаю Рахманинова, помимо самого Рахманинова — хотя он все-таки особняком стоит, — то существует запись Микеланджели Четвертого концерта, есть Горовиц, есть Гилельс, есть какие-то прелюдии у Рихтера. Однако я не верю, что есть что-нибудь такое совсем эталонное. Само произведение, как и само исполнение, сегодня живет в этом зале на этом рояле, завтра — в другом зале и на другом рояле, и это уже чуть-чуть другое исполнение и, соответственно, другое произведение, и исполнитель уже чуть-чуть другой… Поэтому можно стремиться к какому-то своему эталону, который внутренне меняется незаметно для человека, но достичь его нельзя.

— А как вы относитесь к экспериментам в духе Александра Варенберга, пианиста-аранжировщика, который с подачи внука Рахманинова превратил его Вторую симфонию в Пятый концерт для фортепиано с оркестром? И как вы полагаете, одобрил бы Сергей Васильевич подобный ребрендинг?

— Думаю, подобные эксперименты абсолютно допустимы, а вот одобрил бы Рахманинов… Скорее всего, отнесся бы с усмешкой и промолчал. Он был человек довольно сдержанный и ядовитый. То, что я слышал, честно вам скажу — я не был впечатлен, но сам по себе подобный эксперимент говорит о том, что Вторая симфония Рахманинова — это такая музыка, к которой все хотят прикоснуться. Вот, скажем, Бах. Сколько всего создано на основе «Шутки» из Второй оркестровой сюиты, или арии альта из «Страстей по Матфею»! Кто-то в восторге, кто-то равнодушен, но это свидетельствует о том, что речь идет о музыке такого масштаба, что всем, кому не лень, хочется как-то в ней поучаствовать. Иногда это получается здорово, чаще всего, это трогательно-наивно, порой смешно, но чуть ли не каждый стремится выступить со-творцом. На мой взгляд, в симфоническом варианте Вторая Рахманинова звучит лучше, но и так тоже замечательно. Ну просто такая музыка, она выдерживает самые разные обработки.

— Отрадно, что ремейкам все-таки не удастся затмить оригинал — это как некая татуировка в музыкальной памяти, ее уже не свести… А на ком лично для вас закончились великие композиторы, писавшие для фортепиано? Или они продолжаются?

— Вероятно, они продолжаются. Для меня они, может быть, закончились, но это, скорее, говорит о том, что мы ленивы и нелюбопытны. А вообще-то это философский вопрос. Последние композиторы, у которых я все-все-все обожаю — ну понятно, Рахманинов, Равель, это совсем классика, — Рихард Штраус, Прокофьев, Барток. А дальше у Шостаковича есть огромная масса музыки, которую я очень люблю, но уже выборочно, одно-два сочинения у Шнитке, «Курские песни» у Свиридова… Вы, правда, про фортепианную музыку спросили, тут еще сложнее. Скажем, я играл «Каприччио» Плетнева, оно такое полистилистическое, но есть места, близкие к авангарду, хотя это очень древнее его сочинение. Что-то из того, что я слышал, меня интересовало.

Простой народ тоже больше идет туда, где на сцене большое скопление людей. Самый уязвимый жанр — это та музыка, которую я безумно люблю: струнный квартет — самый трудный жанр для широкой публики

К примеру, недавняя музыка, которая какие-то струны во мне затронула, — два фортепианных концерта шотландского композитора Джеймса Макмиллана. Хотя там роль рояля не так важна, как роль оркестра, который невероятно красочен. Все-таки мое — это, наверное, не из последних пятидесяти лет. Я достаточно мало играл Альбениса, хотя это композитор для рояля почти такого же масштаба, как Лист и Рахманинов. Есть русская музыка начала двадцатого века, и Глазунов, и Метнер, безусловно, и Катуар, и северная музыка — Сибелиус, Нильсен… Я и Нильсена бы сыграл, его Чакону и какие-нибудь пьесы. Очень много великой музыки, трудно объять необъятное… Так или иначе, я немножко консервативен в своих привязанностях. Ну, что делать.

 

— Кстати, я слышала, что вы — тот самый редкий ребенок, который сам захотел учиться музыке. Правда ли это?

— Это правда, но я только в последнее время узнал, что это, скорее, исключение, чем наоборот. На примере своих детей. Я был уверен, что если в доме стоит пианино, то к нему просто бросаются и на нем сами все подбирают… Но это оказалось не так. Не захотели. У меня же было так: папа физик, мама химик, мама родилась в эвакуации в Душанбе, папа в селе Калужской области, в Москве встретились, папа учился на физтехе в Долгопрудном, мама в университете на химическом факультете. Они познакомились, поженились, родили двоих сыновей, я второй сын, они любили музыку, в доме даже было десять-двенадцать пластинок с классической музыкой, все не вспомню, но то, что помню — Мария Гринберг, Сонаты Бетховена, и Белла Давидович играла Шопена. Вот это мои первые большие привязанности. Родители пели Окуджаву, папа на гитаре аккомпанировал — типичные шестидесятники. Я родился в 72-м, но папа сказал, что учить музыке ребенка он ни за что не будет, потому что видел, как из-за этого лишаются детства, и какой ужас отражается в детских глазах, когда положено являться к инструменту. А папа любил (да и сейчас любит — родители, слава Богу, живы и относительно здоровы) всегда чему-то новому учиться, к примеру, под Калугой выучил самоучкой английский и немецкий — детство у него было непростое, его отец воевал, попал в плен, четыре года на свободе, а потом новый набор, и он пять лет просидел в лагере, с 1950-го по 1955-й, вышел по амнистии, но реабилитировали только в 1989-м. Ну, обычная история. Так вот, папа купил маленькое пианино, начал подбирать на нем «Пусть всегда будет солнце», мне было пять с половиной лет, и я ему сказал, что он все время не ту ноту берет. Он заинтересовался, выяснилось, что у меня абсолютный слух. А он, физик-практик, был уверен, что абсолютный слух — это выдумка всяких СМИ для того, чтобы дурачить народ. И когда он убедился, что у меня абсолютный слух, то, естественно, на него это произвело впечатление. Он отвел меня к соседу по даче, профессиональному музыканту и крайне интересному человеку — в общем, так я начал учиться музыке.

— И занимались поначалу самостоятельно? Когда же в вашей жизни возник образ учителя?

— Ну вот сосед по даче — это первый такой гуру. У него было пианино, он умел играть, а человек, который умел играть прелюдии Шопена, производил на меня тогда огромное впечатление. Была еще женщина, преподававшая в Гнесинке, хорошая знакомая Анны Павловны Кантор, ее звали Мария Александровна Шарикова. Так вот, летом мы жили на даче, и я занимался с соседом, Сергеем Александровичем Ипатовым. Любопытный человек, он из детдома, в 14 лет впервые начал учиться играть на фортепиано и уже в 18 поступил в консерваторию к Игумнову. Огромного таланта человек, с очень тяжелым характером. Никакой большой карьеры у него не сложилось, но он даже сочинял музыку — в традиционном таком стиле. Русский самородок, самоучка со всеми плюсами и минусами. Он же сказал, что идти мне надо не в Гнесинку, а в ЦМШ. Я поступил в ЦМШ, он советовал поступать к Тимакину, но Тимакин в это время на год уехал куда-то, кажется, в Югославию. И я поступил к Татьяне Евгеньевне Кестнер. Вот это моя настоящая, законная и долговременная учительница. Ученица Гольденвейзера, который, собственно, и основал Центральную музыкальную школу.

— Ну и вы тоже, значит, ученик Гольденвейзера, через поколение…

— Да, и еще любопытно, что когда я раз в пять лет на просторах земного шара встречаю Анну Павловну Кантор, она мне каждый раз говорит: «о, коллега, мы с вами ученики одного и того же учителя!» Это правда. Я и Анна Павловна Кантор учились у Татьяны Евгеньевны Кестнер. Довольно забавно.

— Еще как, учитывая изрядную разницу в возрасте… Думаю, стоит напомнить тем, кто нас читает, что Кантор — учительница Евгения Кисина, который, как и вы, далек от гламура, мишуры, шоу-бизнеса. Хотя иные современные музыканты, мыслящие себя по классическому ведомству, полагают, что иначе можно сойти с дистанции. Как вам удается не прогибаться под изменчивый мир? Ведь он так нелеп…

— А я не думаю, что в мире что-то меняется в этом плане. Бетховен про Россини думал значительно более резко, чем вы о людях шоу-бизнеса, да и Шуман про Листа… «Ужасный век, ужасные сердца», писал в начале тридцатых годов 19-го века о веке 17-м Пушкин. Так уж повелось, что в каждую эпоху нам кажется, что такого ужаса еще не бывало.

Николай Луганский: «В музыке невозможно сказать, где ты выиграл, а где проиграл»

Масс-культура влечет за собой огромный вал денег, и, соответственно, огромный вал денег дает огромное количество работы людям вокруг, то есть, это такая индустрия грандиозная, но я в этом, честно говоря, трагического не вижу. Потому что не уверен, что из-за этого место классической музыки в мире уменьшается. Может быть, в пятидесятые годы Советский Союз мог похвастать довольно большим интересом к классической музыке, хотя и сейчас отдельные города мира, Амстердам, например, да и Тель-Авив, полагаю, тоже не обделены таковым. Оттого я не воспринимаю это так драматично.

— Но все-таки vanitas vanitatum et omnia vanitas, жизнь суетна, согласитесь. Вот вы давно мечтаете построить концертный зал в усадьбе Рахманинова в деревне Ивановка в Тамбовской области, где он написал все главные сочинения русского периода…

— С этой усадьбой вообще интересная история. Имение в Ивановке, на юго-востоке Тамбовской области, принадлежало тетке Рахманинова, которая вышла замуж за Сатина. Однажды он приехал туда летом, и встретил там огромное количество двоюродных сестер, на одной из которых в конце концов женился — на этот родственный брак, к слову, нужно было получить разрешение Николая Второго. И стал проводить там по полгода, с апреля по октябрь. Русская деревня, простая, но очень милая дворянская усадьба, где он написал 80% своей великой музыки — Рахманинов любил это место, он признавался уже в эмиграции: «всегда стремился в Ивановку и стремлюсь туда сейчас». Конечно, он никогда после 1917 года не возвращался в Россию. А усадьба приходила в упадок, постепенно от нее остались одни развалины, и лишь благодаря учителю Александру Ивановичу Ермакову она была восстановлена, и в ней был открыт музей Рахманинова. Я туда езжу, по возможности, каждый год, в августе, и играю концертик на открытом воздухе. Ну и пытаюсь помочь в построении концертного зала и чего-то вроде гостиницы, хотя вы же понимаете, что такое русская деревня со всеми сложностями. Однако вы правы, главная моя мечта — чтобы в деревне Ивановка был рахманиновский фестиваль.

— Но в Тамбове уже проходит Рахманиновский фестиваль, которым вы руководите?

— Он проводится уже 38 лет, в основном, им занимался Виктор Карпович Мержанов, известный профессор. После того, как его не стало, тамошнее руководство спросило, можно ли меня заявить в качестве художественного руководителя. Я дал согласие. Но ни в коем случае нельзя сказать, что это мой фестиваль. А Ивановка — это мечта, которая может воплотиться, но, наверное, не скоро. У русской деревни своя специфика. Туда и добраться-то сложно, от Тамбова до Ивановки 150 км, что совсем неблизко. Там живут люди, отрезанные от живой музыки, живых театров, в то время как в европейских деревнях происходит много чего замечательного. И я считаю, что в России это тоже должно происходить.

— Русская деревня с праздностью вольной, подругой размышленья… муза Пушкина, Тютчева, Фета, Пас­тернака и прочих поэтов, которым вы, насколько мне известно, благоволите — за музыкальность стиха?

— Ну, ко всем за разное, хотя Тютчев, наверное, наименее музыкальный поэт, у него явный крен в сторону глубины мысли, иногда в такой афористической, краткой форме. Пастернак, безусловно, более музыкальный поэт, у Фета — невероятная красота звучания стиха, а Пушкин — совершенно отдельная история. Человек, не понимающий ни слова по-русски, может слушать его стихи как музыку, но для понимающих глубина мысли совершенно непостижимая. Так мне кажется, впрочем, я просто любитель.

— Вы ведь любите и стихотворные «пирожки» про композиторов? Какой у вас самый любимый?

— У меня с полсотни таких, которые я люблю. Много музыки в этих «пирожках». Из двустиший, по-моему, самое шедевральное — это: «Женат два раза неудачно. Одна ушла, другая нет». Вот есть еще «порошок», ответвление «пирожка»: «Пришел Бетховену по почте какой-то странный коробок. С письмом: Дарю. Тебе нужнее. Ван Гог».

— Восхитительно. А слова народные?

— Ну, слова народные, хотя, конечно, у каждого «пирожка» имеется свой автор. У меня есть такой приятель, Саша Гаспаров, он живет в Париже, преподает в Парижской консерватории, а в Москву летает на день-полтора на слет «пирожкистов». Поскольку «пирожки» — это очень русскоязычное явление, собрания любителей жанра происходят в Москве.

— Еще из русскоязычных явлений: я слышала (и меня это ужасно заинтриговало), что вам импонирует «Сказка о рыбаке и рыбке». Отчего?

— Почти все, что написал Пушкин, заслуживает того, чтобы в это вчитываться, всматриваться и вдумываться. Но «Сказка о рыбаке и рыбке» — нечто особенное. Мне когда-то казалось, что это безумно русский сюжет, но меня разочаровали. И в других странах есть похожие сюжеты, по крайней мере, на севере Голландии, который целиком связан с морем — там это называется «Сказание о старухе», сюжетная линия практически та же самая. И вот что примечательно: в пушкинской сказке встречаются места достаточно даже жестокие, скажем, когда старик в первый раз пытается возражать старухе, дескать, с ума сошла, ни ступить по-царски не умеешь, ни молвить, — и как слуги его лупят, отгоняют, и ремарка: «А народ-то над ним посмеялся». То есть, не над старухой — над ним. Впрочем, не нужны тут мои комментарии, такие вещи нужно просто перечитывать, и в десятый раз, и в тридцатый…

— Скажите, а душе вашей ближе клавирабенды или выступления с оркестром?

— Я играю в разных жанрах, и клавирабенды, и камерную музыку играю, но больше всего, пожалуй, играю с оркестром. Я просто очень люблю музыку, а замечательная музыка есть и там, и там. Хотя разница все-таки большая. Клавирабенд — это когда ты один два часа на сцене, и тут никто не поможет, не помешает, не на кого показать пальцем, нельзя почувствовать чей-то локоть. И это, конечно, более серьезно, и нервные затраты больше. Но концерт с оркестром — это тоже показатель. Если пианист играет с оркестром, слышно, насколько он знает музыку, знает партитуру, знает, что такое игра еще и на других инструментах, в курсе, кто в это время играет тему, а кто аккомпанирует… Кстати, в мире наблюдается общая тенденция: чуть-чуть увеличивается у пианистов количество концертов с оркестром, и чуть-чуть уменьшается клавирабендов. Это трудно проанализировать, и я, когда был помоложе, был этим потрясен. Мне казалось, что есть какие-то простые экономические вещи: одно дело — заплатить гонорар одному исполнителю, и другое дело — оплатить 80 человек оркестра, и дирижера, и пульты, и ноты, и пенсии… Однако выяснилось, что значительно проще оплачивать все эти сто человек, чем одного пианиста на сцене. Поразительно, но факт.

— Как же так?

— И государство, и муниципалитеты, и частные спонсоры предпочитают давать деньги на то, с чем связана большая группа людей, команда. И в этой группе обязательно должен быть кто-то главный, дирижер, к примеру, или концертмейстер, то есть, обязательно должна быть такая пирамидальная конструкция. И простой народ тоже больше идет туда, где на сцене большое скопление людей. Самый уязвимый жанр — это та музыка, которую я безумно люблю: струнный квартет. Главное для меня, к примеру, что создал Бетховен вообще в музыке — это струнные квартеты. Это самый трудный жанр для широкой публики. Несмотря на то, что свои главные и новые слова Бетховен сказал именно в этом жанре. А уже во вторую очередь — в фортепианных сонатах и симфониях. Поэтому концерт с оркестром более практичен, если уж кто-то совсем категорически от него не отказывается, как это сделал Григорий Соколов. Тогда, если человек отчасти плывет по течению — пока что у меня так — то в процентном отношении 50 или чуть больше процентов — это концерты с оркестром. Процентов 35 — это сольные выступления. Процентов 10-15 — камерная музыка.

— Непросто, наверное, всякий раз вживаться в оркестр, порой и вовсе незнакомый?

— Все-таки общий уровень оркес­трового музицирования в мире за последние полвека вырос колоссально. Николай Луганский: «В музыке невозможно сказать, где ты выиграл, а где проиграл»Понятное дело, что в Америке есть 20 оркестров просто феноменальных, и в Англии очень высокий уровень. Это все знают. Но иногда я поражаюсь, попадая в маленькие города. В испанском Вальядолиде, к примеру, прекрасный оркестр. Или в датском городе Оденсе, где я сейчас нахожусь, оркестром руководит Александр Ведерников, и играют они потрясающе. Раньше же все было иначе. Если вы представите себе времена Листа, то поймете, почему он делал безумное количество аранжировок — их просто не было, этих оркестров, которые могли как-то сыграть симфонию Бетховена: был один оркестр в Вене, один оркестр в Лейпциге, по пальцам можно пересчитать… А сейчас несколько сотен прекрасных оркестров, и это объек­тивно. Я с очень большим количеством дирижеров играл, их более двухсот, и могу утверждать, что полное несовпадение с дирижером — это редкость. Музыканты учатся играть в камерных ансамблях, петь в хоре, и хотят в итоге в этой музыке сойтись вместе. Ну да, они могут идти к ней с разных сторон, но в итоге должны как-то сойтись. Конечно, есть любимые дирижеры, есть те, с кем очень легко, удобно, приятно и не нужно ничего обсуждать. Из великих дирижеров самые большие впечатления — Темирканов, безусловно; из тех, с кем я много играл в последние годы — Шарль Дютуа, очень легкий человек (не случайно он был любимым дирижером и мужем Марты Аргерич). А вот музицирование на двух роялях — это более уязвимое и сложное искусство.

— Тут самое время вспомнить ваши дуэты с Вадимом Руденко и конкурс Чайковского, на котором вы его все-таки опередили…

— Мы очень хорошими приятелями были и до конкурса, а после стали друзьями. Это в большей степени даже говорит о нем, чем обо мне. Ну, у пианистов это нормальная ситуация, у нас конкурентная борьба, если не отсутствует, то ее значительно меньше, чем у дирижеров и у вокалисток. В первую очередь, у дирижеров. Потому что настолько профессия неуловимая, настолько она зыбкая, настолько зависит от мнения… Соответственно, если музыканты в оркестре тебя терпеть не могут, то они не будут играть как в последний раз в жизни; да и вообще, дирижеры друг о друге редко отзываются с уважением (смеется). А с Руденко мы очень дружим и сейчас, у нас полное взаимопонимание в музыке, хотя играем не очень часто, разок-два в год — все-таки репертуар для двух роялей несравним с репертуаром для одного.

— А еще с кем-то играете в паре?

— Сейчас почти не играю, но играл. В первую очередь, должен назвать Татьяну Петровну Николаеву, мою основную учительницу, помимо Кестнер и Доренского. С Николаевой я играл неоднократно в четыре руки на двух роялях. А после из таких запомнившихся пару раз мы играли с ее замечательным учеником Михаилом Петуховым — в основном, концерты памяти Николаевой, с Кавакосом играли, с Борей Березовским два раза играли в Вербье… Кстати, сейчас в Вербье был экзотический случай — мы сыграли, причем об этом стало известно чуть ли не накануне выступления, с Юджей Ванг.

Шахматы среди музыкантов — это безумно популярная игра до сих пор. Музыка имеет больший охват, чем шахматы, все-таки шахматы — это игра, а музыку можно сравнить с жизнью.

Это был концерт, посвященный 50-летию Кавакоса, который ввиду разных семейных потерь и несчастий не приехал. Я думал, что все будет отменено, но Вербье решил, что надо устроить концерт лучших друзей Кавакоса. В итоге я играл с Юджей Ванг, причем Вторую сюиту Рахманинова.

 

— 145 лет со дня рождения Рахманинова будут отмечаться на Мальтийском международном музыкальном фестивале, где вы выступаете с Государственным симфоническим оркестром Армении под управлением Сергея Смбатяна. Вам уже приходилось играть вместе?

— Никогда, это будет в первый раз. Я, естественно, знаю о Смбатяне и о его оркестре, слышал о них много хорошего, так что мне очень любопытно, что у нас получится. Ведь играют в нем молодые музыканты, а у меня уже была практика выступлений с молодежными оркестрами, чаще всего в Америке, и всегда это были очень позитивные ощущения. Это люди, которые не устали от жизни, им интересно учиться, им интересно в процессе двух репетиций сделать себя совсем другими. И это очень всегда привлекает. Кстати, и на Мальте я буду впервые и, к сожалению, коротко — два с небольшим дня.

— Каковы ваши ожидания, связанные с мальтийским фестивалем?

— Поначалу я совсем не представлял, что это такое, но потом выяснил, что там и Соколов играет, и другие замечательные музыканты — видимо, это личная заслуга Константина Ишханова. Очень яркий человек, с большими организационными возможностями, амбициями и превосходным художественным вкусом.

— Помимо игры в бисер, вы ведь еще играете в шахматы… Есть ли нечто общее между шахматной и музыкальной логикой?

— Ну, в Советском Союзе это было поголовное увлечение, все мужчины, от интеллектуалов до дворников, играли в шахматы, поэтому и я играл, меня папа научил, и среди музыкантов это безумно популярная игра до сих пор. Прокофьев и Ойстрах играли в шахматы как мастера спорта. Я и сейчас могу сыграть какие-то блиц-партии и посмотреть шахматные новости, у меня много друзей среди выдающихся шахматистов. Мне кажется, сочетание логики и фантазии здесь обратно пропорционально. То есть, в шахматах 90 процентов логики и 10 процентов иррационального, фантазии, а в музыке наоборот. По крайней мере, в ней 75 процентов необъяснимого, нелогичного, неуловимого и 25 процентов того, что можно проанализировать. В музыке невозможно сказать, что правильно, а что неправильно, где ты выиграл, где ты проиграл, где истина, а где ложная дорога. А в шахматах это есть: правильно и неправильно. На мой взгляд, музыка имеет больший охват, чем шахматы, все-таки шахматы — это игра, а музыку можно сравнить с жизнью. Мы, к примеру, многое в жизни не можем постичь, возникновение живого из мертвого, скажем. Чайник может теоретически закипеть в снегу, но практически этого не происходит. Из мертвой природы не должна была возникнуть жизнь, но все-таки возникла. Так вот и музыка. Поэтому в ней необъяснимого больше. Видимо, музыкант, играющий в шахматы, хочет на какое-то мгновение уйти от этого неуловимого и не поддающегося оценке к тому, что очень сложно, но логично, где всегда есть ответ.

Беседовала Лина Гончарская


Метки статьи:

Европейский фонд поддержки культуры Мальтийский международный музыкальный фестиваль Музыкальные фестивали на Мальте События на Мальте

Новости Мальты

Один дома в Рождество | Мальтийский вестник

Один дома в Рождество

23 ноября 2020

Большинство жителей Мальты собираются провести рождественские праздники дома — сообщает Times of Malta. По данным издания, о планах праздновать Рождество в одиночестве или вдвоем, сообщили около 53% опрошенных. При этом 37% намерены встретиться с д...


Андреа Бочелли принял участие в проекте Мальтийского управления по туризму | Мальтийский вестник

Андреа Бочелли принял участие в проекте Мальтийского управления по туризму

19 ноября 2020

Всемирно известный тенор Андреа Бочелли провел на Мальте несколько дней для подготовки нового музыкального проекта, инициированного Мальтийским управлением по туризму совместно со Средиземноморским туристическим фондом. По словам Министра туризма...


Между Мальтийской торговой палатой и Ассоциацией деятелей искусства подписано соглашение о сотрудничестве | Мальтийский вестник

Между Мальтийской торговой палатой и Ассоциацией деятелей искусства подписано соглашение о сотрудничестве

19 ноября 2020

Мальтийская торговая палата и Мальтийская ассоциация индустрии развлечений и искусства (Malta Entertainment Industry and Arts Association (MEIA)) подписали соглашение о сотрудничестве. Об этом сообщает сайт Мальтийской торговой палаты. Для подписания ...


Выездной туризм на Мальте сократился на 75% | Мальтийский вестник

Выездной туризм на Мальте сократился на 75%

13 ноября 2020

Как сообщает мальтийское издание Times of Malta, количество людей, вылетевших с Мальты в период с июля по сентябрь 2020-го года, сократилось на три четверти по сравнению с прошлым годом. Самым популярным направлением для поездок с Мальты остается Итал...


Мальтийский книжный фестиваль 2020 стартовал | Мальтийский вестник

Мальтийский книжный фестиваль 2020 стартовал

12 ноября 2020

Мальтийский книжный фестиваль 2020 в этом году впервые проходит онлайн. С 1 по 15 ноября к событиям фестиваля можно подключиться на страницах официального сайта Мальтийского национального книжного совета (National Book Council) и на странице в сети Fac...


В Валлетте представили программу рождественских празднований | Мальтийский вестник

В Валлетте представили программу рождественских празднований

11 ноября 2020

Праздничные мероприятия подготовлены культурным агентством «Валлетта», в сотрудничестве с Министерством национального наследия, искусств и местного самоуправления и Мальтийским управлением по туризму. Председатель культурного агентства «Валлетта» Д...


Скоро на Мальте

В этом году традиционный фестиваль проходит под девизом: «Вовлекайте, изучайте, решайтесь!»

Фестиваль Science in the City

Палаццо Фальсон проводит виртуальный семинар, в процессе которого дети смогут изготовить рождественские сувениры

Виртуальный мастер-класс «Мастерская Рудольфа»

Вилла Фрере откроет свои двери для гостей 13 декабря, с 9.00 - 16.00

День открытых дверей: Вилла Фрере

Оперные концерты — часть проекта «Рождество в городе», представленного культурным агентством «Валлетта»

Городская опера

Концерт камерной музыки, представленный музыкантами Мальтийского филармонического оркестра в старинном Маноэль Театре в Валлетте, посвященный 250-летию со дня рождения Людвига ван Бетховена.

Вечер с Бетховеном