Rhapsody in true

Ровно на один вечер культурная столица Мальты Валлетта переместилась в рахманиновское смысловое поле. Николай Луганский — пианист почти невероятный в предлагаемых нынешней Вселенной обстоятельствах — исполнил «Рапсодию на тему Паганини».

Всякий раз на концертах Луганского вы оказываетесь в новой для себя акустической ситуации, вспоминая сразу обо всем: и что нынешний век почти не терпит повышения голоса, и что остались еще единичные пианисты из тех материй, что лишены всего наносного; и что фортиссимо может быть элегантным, а градации между пианиссимо тихим, пианиссимо таинственным, пианиссимо трагическим и пианиссимо элегическим — ювелирно точными и абсолютно несхожими. Более того: гибкие длинные пальцы Луганского, не уступающие рахманиновским, не просто способны распутать самые хитрые сплетения нот. Они почти визуально меняют широту, долготу и глубину клавиш, игнорируя коварства аппликатуры и всякие прочие тернии, делают пластмассу мягкой и податливой, отчего та утрачивает линейную одномерность и оказывается в неевклидовом пространстве, откуда евклидово кажется крошечно смешным.

Игра Николая Луганского на диво лишена всякой театральности — оттого, вверившись ему, вы остаетесь наедине с музыкой. Очень сильный и тонкий интерпретатор музыки Рахманинова (да и всякой прочей, просто мы сегодня о Рахманинове, 145-летию со дня рождения которого и был посвящен специальный концерт Международного Мальтийского музыкального фестиваля), он всякий раз подает ее непорочной, словно только что сочиненной, какой-то очень авторской и в то же время очень иной. В этом и заключается узнаваемость Луганского, его шарм — в поэтике высокой пробы, в сложной легкости и неэлементарности.

В рахманиновской «Рапсодии на тему Паганини» пианист отыскал идеальный баланс между поэзией и страстью. Ему пришлось быть безмятежным, задушевным (особенно в «русских» вариациях) и дьявольским; быть суперэмоциональным, разрывая аккорды в клочья; и, наконец, в культовой 18-й вариации — быть собой: изысканным, даже щепетильным, трогательным и предельно ясным. Там, где это требовалось, пианист брал сверхскоростные темпы, но и они оказались индивидуальными, самоценными, далекими от актуального стремления к скорости во что бы то ни стало.

Персональная драма страдающего вдали от родины композитора — единственное, что объединяет 24 вариации «Рапсодии на тему Паганини»; криптограф Рахманинов озвучил ее темой Dies irae («День гнева»). С другой стороны, за этой секвенцией XIII века, ставшей обязательной частью заупокойной службы и символом Страшного суда, маячит фигура самого Паганини, заключившего пакт с дьявольскими силами, кои наделили его за то всевозможными совершенствами. Что касается Луганского, то художник он сколь загадочный, столь и безукоризненный, а по отношению к музыке — настоящий святой. Оттого во время игры его вспомнилось о том, что заключительные стихи Dies irae символизируют восхождение душ людей к Божественному трону, «где праведники будут избраны для наследования рая».

У Луганского был превосходный партнер — фаворит фестиваля (и мой личный фаворит — с того самого мгновения, когда я впервые услышала здесь, на Мальте, этот невероятный коллектив) — Государственный симфонический оркестр Армении под управлением молодого гения Сергея Смбатяна. Вместе им удалось затейливо передать все джазовые влияния в рахманиновской музыке, возникшие в его поздних, американских опусах (хотя по факту рождения Рапсодия принадлежит Швейцарии, ибо писана была на вилле Сенар). В частности, влияние Гершвина и его Рапсодии — той самой, что in Blue.

Мотив Dies irae звучал и в «Симфонических танцах» — последнем сочинении Рахманинова, созданном на Лонг-Айленде за три года до смерти, в 1940-м. Эта сложнейшая сюита требует от дирижера изрядного мастерства в управлении разными видами движения, поскольку речь идет о сочинении с отчетливо выраженной хореографической природой (после премьеры балета «Паганини» композитор мечтал о новой сценической постановке, использовав в «Танцах» музыку, писавшуюся ранее для балета «Скифы»). Особенно горько в этой печальной прощальной партитуре прозвучала вторая часть — истинно мужской вальс, прочувствованный Сергеем Смбатяном и его оркестром до самой сути. Америка обнималась с Россией, саксофон играл задушевную мелодию в духе русских протяжных песен — что ж, о ностальгии Рахманинова все известно; тем удивительнее, как созвучны и понятны оказались тоска и душевная усталость 67-летнего композитора молодым музыкантам. В этом, пожалуй, и заключается секрет вечной молодости музыки Рахманинова, ее вечной современности, немыслимой в прошедшем времени.

Лина Гончарская