Валерий Пясецкий: «Каждый выбирает свою судьбу»

— Валерий Владимирович, как Вы думаете, что изменилось в подходе к музыкальному образованию за последние годы?

— Раньше иметь музыкальное образование было традицией. Если в доме есть пианино, значит, семья обеспеченная. Быть музыкантом считалось невероятно престижным, и в 60-е годы наблюдалось повальное увлечение профессией. Сейчас все немного изменилось: о престиже думают значительно меньше, но, судя по количеству желающих поступить в музыкальную школу, в частности, в ЦМШ в Москве, особенно в последние годы, интерес опять возрастает. Практика показывает, что самые лучшие дети приезжают из глубинки, и они, как правило, далеко не из самых обеспеченных семей.

— Вы учились в ЦМШ, теперь Вы ее возглавляете. Как взгляд изнутри, в чем уникальность этой школы?

— Это первая в мире школа, дающая профессиональное детское образование, начиная с 1 класса. Она сильна тем, что традиции, заложенные 80 лет назад, свято чтутся и поддерживаются сегодняшним поколением педагогов. В ЦМШ работают ученики тех людей, кто преподавал в 50-е, 60-е, 
70-e годы прошлого века. Именно преемственность традиций позволяет получать серьезные результаты. В сфере детского образования наша школа, бесспорно, на сегодняшний день — лучшая в мире, а для взрослых — ЦМШ и «Джуллиард».

— Но при этом у ЦМШ нет филиалов в других странах. Почему?

— Попытки создать подобную школу были, но они не увенчались успехом, потому что в ЦМШ с 1 класса совмещены общеобразовательные предметы и музыкальные. Везде на западе, в том числе и в Америке, музыкальное образование — отдельно, общее — отдельно. Это первое. А второе, настоящих педагогов-специалистов для детей пяти-семи лет — единицы в России, а в других странах — проценты от этих единиц, потому что это особая профессия. Нет никакой закономерности в том, что концертирующий пианист или великий профессор, который успешно работает со взрослыми, может так же успешно работать с детьми. Это совершенно разные направления.

— Если говорить о Мальте, то при каких условиях здесь можно было бы создать аналог ЦМШ?

— Мальта на сегодняшний день в плане музыкального образования находится в зародышевом состоянии, они только хотят начать чему-то учиться, но здесь пока нет профессиональных преподавателей. Поэтому главная задача — привлечь их. Если есть профессионалы, которые бы занимались обучением, время, за которое они могли бы показать свою работу, и планомерная методическая работа на протяжении нескольких лет, тогда будут и результаты. По-другому невозможно.

— Думаю, что у Вас и планка очень высока, Вы часто говорите о своем учителе Анне Артоболевской.

— Артоболевская — гениальный педагог для детей 3-6 лет, гений от Бога. По-другому не скажешь. Я не видел ничего подобного на своем веку.

— Когда я была на Вашем мас­тер-классе, слышала, что Вы даете советы в том числе и «физические», например, «не прикусывай губу». Это вопрос эстетики или все же влияния на технику?

— Все должно быть естественно, вы ведь не ходите по улице, высоко поднимая колени, в спокойной обстановке разве прикусываете губу? Нет! Почему я это говорю? У детей, особенно маленьких, есть так называемые защитные реакции: когда им сложно, они высовывают язык или прикусывают нижнюю губу, не замечая этого. Это говорит о том, что человек внутренне скован, а показывать хорошие результаты, будучи физически зажатым, невозможно. Нужно учиться играть только при свободном положении тела, тогда и результат будет другим.

— И все же, Вы как педагог — друг или наставник?

— Я — друг, но достаточно жесткий.

— Периодически слышу о том, что западная фортепианная школа — больше про спорт, то есть про технику, русская же  — про душу, душевность. Вы согласны с этим?

— Есть определение «русская душа». Могу десятками перечислять великих западных пианистов, изумительных мастеров. У них — свое, но Россия — это душевность, это состояние единения с природой, но только не такое, как у Японии, Китая, где больше интровертов. Русская душа — она для всех, даже в ущерб себе: сниму последнюю рубаху и отдам ближнему, так уж повелось. Душевность, о которой Вы правильно сказали, это одно из отличительных качеств русской школы, не говоря уже о профессиональных вопросах.

— Как Вы относитесь к конкурсам?

— Не люблю конкурсы в принципе.

— Но ведь именно Вы были инициатором конкурса в ЦМШ.

— Правильно. Мы решили сделать свой собственный конкурс, потому что наши дети все время куда-то ездят, а ведь без ложной скромности они действительно самые лучшие. Почему бы тогда не иметь свое? Тем не менее я не люблю конкурсы, потому что, во-первых, они, особенно детские, ничего не дают. Это колоссальная нервотрепка, по большому счету, лотерея и непредсказуемый результат, так как каждый член жюри имеет свое мнение, видение, слышание. Это не спорт, где ты прыгнул 2,45 и все — никто больше эту высоту взять не может. Здесь, как говорит Никита Михалков, кто любит арбуз, а кто свиной хрящик. Кому-то понравилось выступление больше, кому-то меньше, и доказать, кто прав, кто не очень, — сложно. Вы просто не представляете себе, сколько нервов для ребенка, для педагога, для его родителей стоит участие в конкурсах.

— При этом Вы подготовили несколько десятков лауреатов…

— Став директором школы, я почти бросил педагогику. Невозможно совмещать одно с другим. Да, у меня на счету больше 120 лауреатов, но именно поэтому я не очень люблю конкурсы, хотя от них никуда не денешься. Это, наверное, одна из возможностей услышать музыканта. Фестивали — другое дело, что и делает Денис Мацуев. К тем конкурсам, которые он проводит, мы вместе придумывали условия, поэтому они очень лояльны. После предварительного заочного отбора уже на месте, когда приезжают дети, они не остаются без наград. И нет изуродованной психики, потому что конкурсы, к сожалению, здорово бьют по мозгам.

— Почему при таком высоком уровне школ и вообще подготовки столько людей в конечном итоге уезжают на запад?

— Неделю назад у меня было интервью с Владимиром Ашкенази для серии «Золотые страницы истории ЦМШ». И именно этот вопрос, слово в слово, задал ему я. Он сказал, что каждый выбирает свою судьбу самостоятельно, и в этом я с ним абсолютно согласен. Многие уезжают, думая, что они тут же поймают птицу удачи и будут востребованы. Ничего подобного! Как мне рассказывал сам Ашкенази, когда он уехал в 63 году, у него было две победы — на конкурсе Чайковского и в Брюсселе — и 2-я премия на конкурсе Шопена. Это и по сегодняшний день три самых престижных награды в мире, но на западе они никого не интересовали. Началась каторжная работа, которая и привела к результатам. Так что сказать, что отъезд дает какие-то преференции, нельзя.

— А почему не уехали Вы, имея столько возможностей?

— Люди разные, у всех свой выбор, своя судьба. Да, у меня были такие возможности и, может, когда-то даже сожаления, что я остался. Но думаю, что если бы я куда-то и уехал, то все равно бы вернулся. Было время, когда я длительное время находился в разных странах и чувствовал себя там некомфортно. Я — русский человек и не могу жить в другом месте, это не обсуждается.

— Вы как-то сказали, что не верите, будто есть дети, которые с раннего возраста мечтают быть пианистами. Это правда так?

— Я 33 год занимаюсь детской педагогикой, и на моих глазах только два ребенка самостоятельно шли к роялю. Один из них, уходя с моего урока, говорил бабушке: «Ну, бабуля, сейчас мы с тобой займемся музыкой», то есть ему это было невероятно интересно, он действительно этим жил. Еще знаю девочку, для которой игра — это потребность. Как воздух, как еда, но это редчайшие исключения. Всех остальных приходится направлять и в этом — огромная роль родителей: если они заинтересованы, то будет результат, потому что невозможно без многочасовых занятий. Это, как говорит профессор Доренский, галерный труд, а кто из детей хочет добровольно идти на каторгу?

— Но, например, Ваш ученик Денис Мацуев часто говорит, что не сидел за роялем по 8 часов, как многие другие дети.

— Каждому свое, один успевает сделать за два часа больше, чем другой делает за пять часов. Мацуев — это явление, исключение из правил по всем показателям, человек феноменальной одаренности, равняться на которого невозможно. То, что может он, другие, к сожалению, не могут. Что касается среднестатистического ребенка, дети есть дети, ну кто хочет тяжелой работы? Другое дело — заинтересовать, что и делала Артоболевская: никогда не было занятий, была игра.

— Вы ведь воспитали не одного музыканта, который сейчас очень востребован на мировых сценах. Иногда возникает ощущение, что есть определенный алгоритм успеха. Можно ли предсказать удачную карьеру?

— Предсказать невозможно. Конечно, когда видишь ребенка, сразу понимаешь, целесообразно с ним работать или нет. Если педагог отвечает за свои слова, то он никогда не скажет, что через 10 лет этот человек станет одной из первых величин в музыкальном мире. Для этого надо быть Богом. Сейчас особенно популярно: «Приходи ко мне в класс, и через три года ты будешь Кисиным или Мацуевым». Если вам такое говорят, надо сразу же уходить, это не есть правда.

Справка
Валерий Владимирович Пясецкий, пианист, Заслуженный артист России, директор Центральной музыкальной школы, ученик Анны Артоболевской и один из учителей Дениса Мацуева

Беседовала Каринэ Арутюнян
Фото: © Екатерина Янишевская