Захватывающее прочтение звука

И вот, наконец, на авансцену явился Андреас Оттензамер — übersolist, первый кларнет Берлинского филармонического. Оттензамер, австро-венгр с внешностью топ-модели и любимец Келвина Кляйна, необычайно хорош собой, красив и статен; впрочем, стоило ему прикоснуться к инструменту, как все это ушло на второй план, и мы дружно обратились в слух. Кудесничающий музыкант исполнял «Вердиану» (Verdiana) мальтийского композитора Алексея Шора, вновь доказав, что в его манере звуковедения сильны вокальные интонации, полнозвучие которых сохраняется даже в самой тихой динамике.

Тут следует заметить, что, если в «Образах Великой осады» Шор предстает в освежающем амплуа композитора-баталиста, то в «Вердиане» речь идет уже об авторе фантазии на оперные темы — очень остроумной, очень театральной, словно подчиненной логике сценического действия. Этот язык действует совершенно магнетически и беспроигрышно, ибо музыкальная память постоянно вычленяет из целого знакомые мелодии и дивится их затейливым трансформациям (автор решил поместить музыку Верди в латиноамериканский контекст, придав ей черты самбы, босановы и танго). Знакомое и незнакомое притягиваются и отталкиваются друг от друга, взаимодействуют друг с другом и даже превращаются в единый объект, оставаясь при этом в разных измерениях. В этом и заключается искусная техника Алексея Шора, его мастерство — в синтезе-анализе отраженных и переотраженных объектов, которые укладываются в сознании столь причудливо, что от этой игры захватывает дух.

По соображениям тонким и, скорее всего, живописным, Алексей Шор обычно сопровождает свои опусы названиями: иные отправляются вглубь классической территории — как, к примеру, «Шубертанго» (звучавшее на фестивале дважды, в исполнении Cosmopolitan Trio Vienna и Хачатурян-трио) или нынешняя «Вердиана». Трансформированные мелодии из «Бал-маскарада» и остроумнейшие вариации на тему песенки Герцога по поводу того, что сердце красавицы склонно к измене, Андреас Оттензамер с оркестром играли интересно, пластично, единым музыкальным организмом. К тому же кларнетист удивлял поразительной техникой, исполняя на одном дыхании даже самые длинные мелодические монологи.

В бисовом Гершвине — ответе кларнетистов на знаменитое глиссандо из Rhapsody in Blue — Андреас затеял забавную перекличку с коллегой из оркестра: оба умудрились воспроизвести чисто блюзовое вибрато, словно кларнет вдруг превратился в саксофон. Первая прелюдия первого классика американской музыки, ставшего ее главной надеждой и опорой, звучала по-эстетски стильно и полнилась той самой «меланхолией страсти», которой взыскали джазовые фаны начала минувшего века. Округлый звук Оттензамера вписывался в изворотливые изгибы и скачущие ритмы легко и свободно, напоминая о легендарных блюзовых арпеджио Бени Гудмена, и оркестр выступал ему достойным сорассказчиком.

Не исключено, что Гершвин прозвучал после Шора намеренно — ибо и в том, и в другом случае речь идет о композиторах, чьи корни начинаются в Российской империи и продолжаются во всем мире; о самородках, влюбленных в музыку; о композиторах-самоучках, чьи дивные мелодии мгновенно встречают восторг аудитории по обе стороны Атлантики, чью музыку охотно исполняют музыканты самого разного профиля; о людях, способных говорить с публикой на ее родном диалекте и мастерски обращающихся как с популярным языком, так и с наследием своих предшественников; об авторах, играючи соединяющих высоколобость с любыми жанрами, будь то босанова или танго — плюс солнечное настроение в нужных пропорциях.

Отклик Прокофьева на печальнейшую шекспировскую повесть — фрагменты из сюиты «Ромео и Джульетта» — оказался в финальной фестивальной программе по нескольким причинам. Главная из них — молодость музыкантов Национального симфонического оркестра Армении, которая послужила выгодным зеркалом для отражения чувств двух веронских влюбленных. Ибо кому, как не им, дано прочувствовать силу юной любви и страсти; и кому, как не им, досадовать на родительское непонимание — ведь проблема отцов и детей остается вечной и неизменной, будь то вздорные семейства из Вероны или окружающие нас Монтекки и Капулетти. В итоге игра оркестра была естественной и обаятельной: музыка Прокофьева, представшая в симфонически объемном качестве вплоть до последней ноты, словно перебралась в наше время, целомудренно поведав о любви в 21 веке.

Вслед за тем оркестру и нам с вами пришлось нырнуть прочь от логики чистого разума: слушая в отличном исполнении «Чакону памяти папы Римского Иоанна Павла II» Кшиштофа Пендерецкого (в присутствии автора, между прочим, и его супруги пани Эльжбеты), мы отчасти возносились с грешной земли на утопическую высоту. Звуковой мир Пендерецкого был выстроен фантастически достоверно — гимн беатификации понтифика, который писал стихи, пел, играл по молодости в любительском театре и оставил миру множество чудных высказываний о любви, стал логичным продолжением программы, оставив в стороне печальные ассоциации (особенно если учитывать, что Чакона для струнного оркестра является последней частью «Польского реквиема», дописанной в 2005 году).

А теперь — о том, чем, в конце концов, завершился VI Мальтийский международный музыкальный фестиваль. Андреас Оттензамер и Сергей Смбатян, посовещавшись, удалились за кулисы, и оркестр грянул «Лезгинку» из балета «Гаянэ». Настоящую, национальную, струящуюся энергией народной души безудержную пляску. Зал впитывал стремительную озорную музыку, заражаясь от Хачатуряна и его исполнителей неудержимой жаждой жизни и позабыв о том, что оркестр, вообще-то (впервые за двадцать дней!), играет без дирижера. И эта симпатичная шалость вкупе с самозабвенным шаманством еще раз подтвердила мастерство молодых музыкантов Государственного симфонического оркестра Армении.

Подводя итоги, заметим, что Алексей Шор неслучайно был выбран композитором-резидентом фестиваля: Мальта обзавелась музыкантом, чьи мелодии станут частью местного наречия. Точно так же неслучайно оркестром-резидентом фестиваля стал Государственный симфонический оркестр Армении под управлением молодого гения и истинного музыкального стратега Сергея Смбатяна, который почти каждый вечер удивлял нас исключительным пониманием партитур всех времен и народов, а также непостижимой способностью легко вписываться в любой музыкальный сюжет.

Что ж, to be continued...

Лина Гончарская