Нарек Ахназарян: «Мы творим свою историю»

— Вчера на концерте перед произведением Массне «Размышление» Вы рассказали его историю. Эта просветительская функция так важна для Вас?

— Конечно, я считаю, что любой хороший музыкант, часто играющий в разных странах, это, скорее, миссионер. Давайте не будем отрицать, что часто достаточно большая часть публики — не очень-то просвещенная, а некоторые даже в первый раз пришли на концерт. Поэтому задача классического музыканта — влюбить людей в это искусство. Иногда музыка может быть непонятна, но если рассказать ее предысторию, то люди начинают осознавать, что им надо искать в ней, какая основная идея. Я считаю, что это очень важно, тем более для таких концептуальных произведений.

 — Насколько Вы требовательны к своему слушателю? Я сейчас говорю не про уровень понимания музыки, а, скорее, про быт: звук телефонов во время концерта, вспышки фотоаппаратов и т.д.

— Есть глобальные общечеловеческие каноны этики и приличия. Ты не ешь в ресторане руками тартар или фуа-гру, то же самое на концерте: каждый зритель должен осознавать, что фотографировать или не выключать мобильный, или производить любые действия, отвлекающие слушателя, неправильно. Сотни людей заплатили деньги, выделили время. И если телефон в этот момент звонит, то это нарушает их покой и, конечно же, отвлекает артиста, который целиком погружается в музыку и живет ей. У меня на концертах неоднократно было, когда и снимали со вспышкой, и разговаривали.

 — А как Вы реагировали? Раздражались?

— Каждый конкретный случай индивидуален, нет единой модели поведения и нет панацеи. Я считаю, что задача артиста, неважно, это музыкант или актер, — попытаться максимально отыграть эпизод до конца и уже потом предпринимать какие-то действия. Скажу честно, порой желание остановиться и накричать было очень сильным, потому что ты действительно злишься. Но надо сдерживаться и максимально культурно дать понять, что это отвлекает артиста. Никто не будет спорить с тем, что, если человек не выключил телефон, то это не специально, а, скорее, от невежества, поэтому зла за это таить не надо.

 — Вы вообще вспыльчивый?

— Очень. Я очень вспыльчивый и очень быстро отходчивый. В этом смысле я как ребенок.

 — Кстати, о детях. Папа — скрипач, мама — пианистка, брат — дирижер, Вы — виолончелист. Как Вы выбрали свой инструмент?

— Инструмент выбрала за меня мама, она очень любит виолончель. В тот период был страшно популярен фильм «Иствикские ведьмы». Там есть один эпизод, когда Сьюзен Сарандон репетирует концерт Дворжака и настолько воодушевленно и пламенно играет, что виолончель начинает дымиться и в конечном итоге возгорается. Я был очень непоседливым ребенком, просто «сорви голова». Мама как-то соединила эти образы, думаю, сработал материнский инстинкт, и она поняла, что мне надо быть виолончелистом. Папа, конечно, был против, он хотел, чтобы я, как и он, стал скрипачом. Более того, удивление руководства школы Саят-Нова, в которую я поступил, было очень велико, потому что тогда на виолончель отдавали тех детей, которые не набирали достаточного количества баллов для обучения на фортепиано или скрипке. Это был резервный, третий инструмент. И вдруг меня, ребенка двух уважаемых профессоров, добровольно отправляют в класс виолончели. Это, конечно, был шок, но я очень счастлив, что так вышло.

 — Но ведь доучивались Вы уже в Москве? Это была родительская жертва?

— В Армении было трудно достичь чего-то глобального в классической сфере, и мама поехала со мной в Москву. Она была ведущим педагогом по камерному ансамблю и фактически пожертвовала своей успешной карьерой профессора Ереванской консерватории, чтобы дать мне шанс в будущее. А папа остался с братьями в Ереване зарабатывать деньги. Ему было тяжело вдвойне, потому что он получал зарплату по армянским меркам и отправлял ее нам в Москву. Это были очень тяжелые годы, но у меня все равно остались приятные воспоминания.

— К судьбе любого состоявшегося музыканта любят приписывать стереотип о потерянном детстве и многочасовых репетициях. Что Вы помните о своем детстве?

— Я был непоседливым ребенком. Конечно, меня пытались усадить заниматься, заставляли играть больше, за что я очень благодарен родителям. Но я не могу сказать, что у меня было потерянное детство, я жил в балансе. Помню и водяные бомбочки, и взрывоопасные эксперименты, и футбол с разбитыми коленями и локтями — все это было. Может быть, не в той мере, как у моих сверстников, но зато долгие уроки обеспечили мне профессиональное будущее виолончелиста.

 — К разговору о профессиональном будущем, если разделить жизнь на «до» и «после» победы в конкурсе Чайковского, что изменилось?

— Конечно, поменялся статус. Звание победителя конкурса Чайковского дает совершенно другие возможности, равно как и обязывает. Открылись новые горизонты: после победы я подписал контракт с тремя ведущими агентствами в разных странах, появились ангажементы намного более высокого уровня и в большем количестве. Конкурс распахнул очень много дверей.

— А тот конфликт во время репетиций к конкурсу Чайковского, где Горенштейн назвал Вас музыкантом из аула, повлиял на то, что Вы взяли первую премию?

— Наверное, чем-то помог, у меня такой характер — я умею собираться в экстремальных ситуациях. Но в тот момент мне ничего никому не надо было доказывать. 100% людей были на моей стороне, потому что все понимали, что это за человек и что подобная ситуация случается с ним не впервые, ведь он девять лет терроризировал Госоркестр. Если бы мне было важно его мнение, то я, конечно, бы переживал. К тому же, все было сказано за моей спиной, во время работы с оркестром, когда я занимался дома. Возможно, если бы я был рядом с ним в тот момент, то история развивалась бы совсем по-другому. С тех пор мы не виделись.

 — Были ведь в Вашей жизни и уроки от легендарного Ростроповича, что Вы о них помните?

— Его мастер-классы — неоценимая польза для меня. Я прошел очень интересный репертуар с Мстиславом Ростроповичем, это были произведения Шостаковича, Прокофьева, Щедрина, то есть те, которые он фактически сочинял вместе с авторами. Было очень много советов об образности, например, в третьей части Сонаты Шостаковича ритм — это сердцебиение и другие ценные моменты. Общаясь с Ростроповичем, учась у него и проходя с ним этот репертуар, я чувствовал, что соприкасаюсь с первоисточником. И потом, конечно, Мстислав Леопольдович — одна из самых значимых и интересных личностей в классической музыке XX века. Встречи с ним были большой удачей, радостью и честью для меня.

— Судя по тому, что я видела во время концерта, на Мальте Вас очень любят. Есть ли в планах совместная работа с местными музыкантами?

— В следующем году планируется тесное сотрудничество с Мальтийским филармоническим оркестром, чему я очень рад. Это приятная атмосфера, доброжелательные люди и замечательные музыканты. Да, мальтийский слушатель меня полюбил, но это абсолютно взаимно. Еще в свой первый приезд сюда я очаровался этим островом, сейчас у меня ощущение, будто я дома.

— Вчера в Вашей программе звучала музыка мальтийского композитора Алексея Шора, насколько я знаю, Вы играете ее не впервые?

— Да, я во второй раз исполняю сочинения Алексея Шора. Мне кажется, что главная их изюминка — это простота, а я — ee ценитель во всем: в интерпретации, в музыке. У Шора нет сложных полифонических задач, линий, гармонически непонятных слушателю и исполнителю. В хорошем смысле его произведения напоминают мне киномузыку. Публика хорошо их воспринимает, потому что легко может прочувствовать.

— Кстати, о кино, Вы записали саундтрек к фильму Эмира Кустурицы «Млечный путь». Как Вы нашли друг друга?

— Мы познакомились через моего брата — скрипача Хачатурa Алмазяна, который дружит с Эмиром. Как-то он ему рассказал обо мне, но все это забылось. А через несколько месяцев Эмир звонит со словами: «Я послушал твоего брата, мне очень понравилось, и я хочу пригласить его на свой фестиваль в Мечавник (прим. — деревня, которую построил Эмир Кустурица для съемок фильма «Жизнь как чудо»)». Я, конечно же, с радостью согласился, мы потрясающе провели время, он показал свою деревню, которую построил недалеко от границы с Боснией. Я очень сдружился с его сыном Стрибором. Он, кстати, — автор саундтрека к фильму «Млечный путь». После концерта Эмир подошел ко мне и сказал, что, хотя работа над фильмом уже закончена, он очень хочет, чтобы я внес в него свою лепту. На следующий день мы со Стрибором около восьми часов провели в студии, записывали музыку, делали мелодические вставки. Я думаю, что получилось очень хорошо. Не все вошло в фильм, поэтому весь оставшийся материал скоро будет выпущен на диске.

— Большинство музыкантов обычно выбирают для себя более обособленную позицию и ничего, кроме музыки, не видят. Вы же, насколько я замечаю, человек очень переживающий за многие политические процессы. Недавно даже снялись в клипе с премьер-министром Армении Кареном Карапетяном.

— Каждый человек — гражданин какой-то страны, будь он художник, музыкант, таксист, уборщик, бизнесмен и т.д. Он — владелец паспорта, что обязывает к определенному гражданскому долгу. Я не считаю себя и свою профессию исключением. Не могу сказать, что я очень политизированный человек, но когда решается судьба мира, думаю, это должно цеплять каждого.

А что касается видео, мне позвонили и сказали, что в съемках участвуют Левон Аронян, Артур Абрахам и Карен Карапетян. Я не задумываясь согласился, потому что безумно уважаю Карена Карапетяна. Для меня было большой радостью сняться с ним в этом клипе.

— Вы с братом очень тепло называете друг друга «аперик» (в переводе с арм. — «братик») и очень поддерживаете, но не так часто вместе выступаете. Когда ждать ваших совместных проектов?

— Да, «аперик» — это из детства. На следующий сезон запланированы совместные концерты в Сербии, Германии, Польше. А в начале июня мы с Тиграном выступаем на приморской сцене Мариинского театра во Владивостоке, где я играю концерт с оркестром, а он дирижирует. Кстати, очень вероятно, что вскоре мы будем и на Мальте.

— Не могу не спросить про виолончель Гварнери, предоставленную Вам канадским коллекционером. Как он Вас нашел?

— Лет пять назад он начал следить за моей карьерой через Facebook и YouTube. До этого он никогда не бывал на моих концертах. Но совершенно случайно контакт наладился, тогда я полетел в Канаду и попробовал эту совершенно потрясающую виолончель Гварнери 1707 года. Коллекционер щедро предложил мне играть на ней на долгосрочной основе.

— Но ведь это чистое везение. Вам вообще часто помогают в жизни?

— Жизнь такая штука, что одному прожить трудно. Я счастлив, что в нужные моменты в моей жизни появлялись люди, готовые протянуть мне руку. Но у меня такой характер, что я никогда не жду помощи от кого-то и все стараюсь делать своими усилиями. Да, это не всегда возможно. Например, с виолончелью: у меня нет на банковском счету нескольких миллионов евро, но я не сидел сложа руки и мне с неба упало счастье. Этот коллекционер появился после долгих поисков, я очень активно, с надеждой искал спонсора или человека, который предоставит мне инструмент. Может, космос это ощущает, но я считаю, что если бы я ждал, пока меня найдут, ничего бы не случилось.

— Вы верите в судьбу?

— Да, но я не верю, что все предначертано заранее, скорее, думаю, что мы творим свою историю. Все, что происходит в жизни, — неслучайно, лично я стараюсь из каждого весомого события вынести урок. Если случается что-то плохое, то я пытаюсь понять почему, не знак ли это или предостережение, и часто замечаю, что, анализируя неприятность, я в будущем избегаю более тяжелых последствий.

— А чье мнение в плане профессии Вам важно?

— Родители — мои самые большие критики, но сейчас они далеко, мы видимся не так часто, как хотелось бы. Поэтому я сам знаю, что у меня получилось, что нет. Впрочем, я никогда не остаюсь довольным концертом, что, на мой взгляд, очень хорошо.

— Даже когда весь «Концертгебау» после того самого Дворжака из маминой мечты аплодирует Вам стоя?

— Реакция публики для меня не показатель.

— А что показатель? Реакция коллег?

— Нет, это еще меньший показатель. Для меня самое главное — ощущение, получилось ли у меня или нет то, что я хотел сделать. Есть немало коллег, мнение которых я безумно уважаю. Иногда похвала от них действительно стоит многого, впрочем, и критика тоже.

— В таком случае, существует ли понятие музыкального братства?

— Я считаю, что если ты ненавидишь какого-то коллегу или ревностно относишься к нему, это, в первую очередь, твой собственный комплекс неполноценности. Не думаю, что у меня есть причины завидовать кому-либо, наоборот — я очень радуюсь за тех, чье творчество уважаю, и не обращаю внимания на остальных. В музыкальное братство я, может, и не верю, но близкие дружеские отношения в нашей сфере точно существуют. В прошлом году я был на фестивале им. Григория Пятигорского в Лос-Aнджелесе, где собрались все самые выдающиеся виолончелисты мира: Йо Йо Ма, Миша Майский, Трульс Мерк и т.д. Была очень приятная атмосфера, не ощущалось никакой напряженности, потому что нет причин для зависти: у каждого своя ниша и каждый предан музыке, а это самое главное.

— Вам нет еще и 30, но Вы уже играли в лучших мировых залах с лучшими оркестрами. Чего Вы хотите в ближайшем будущем?

— Играть больше, играть лучше. Нет какого-то определенного плана, я, в хорошем смысле, плыву по течению. У меня по жизни всегда получалось так: чем больше я рисую планов, тем меньше они реализуются, поэтому я живу хладнокровно и прагматично, строю свою артистическую жизнь и будь что будет.

Беседовала Каринэ Арутюнян